Барометр №2

Интервью экспертов

Константин Бубон, адвокат коллегии адвокатов «Форум», Хабаровский край

 - Существует группа законопроектов, которые касаются следствия и уголовного процесса. Это законопроект, который принуждает следователя приобщать заключения экспертов к уголовным делам (экспертиза со стороны защиты), далее – законопроект, который позволит судам возвращать уголовные дела в прокуратуру (его внесло правительство в декабре), и еще законопроект об особом порядке судебного разбирательства (там добавляются составы преступлений, по которым хотят разрешить особый порядок). Что вы скажете по поводу этих законопроектов, как они повлияют на ситуацию со следствием и уголовным процессом?

- Об этом шла речь еще в 1991 году, когда я был студентом Хабаровской Школы милиции. Понимаете, у нас пытаются скрестить ежа с ужом и внедрить в следственный процесс элементы состязательности. А насколько состязательность в стадии следствия вообще реализуема, об этом нужно серьезно подумать.

Судебный процесс – это либо процесс с большим следствием и маленьким судом, т. е. следственный, либо процесс с маленьким следствием и большим судом, т. е. преимущественно состязательный. В данном случае пытаются создать некий гибрид, что, с одной стороны, у нас процесс вроде бы следственный, т. е. инициатива находится в руках следователя. Следователь у нас, согласно уголовно-процессуальному кодексу, сейчас откровенно и, в общем-то, честно назван стороной обвинения. Но при этом пытаются, как в том анекдоте: «Пора закончить разврат!» – и закопали стюардессу. Должен быть большой кредит доверия к следственным органам. Но у меня сильное подозрение, что даже вышестоящие следственные органы не склонны доверять нижестоящим следственным органам.

При «следственном» процессе неясно, что делать с адвокатурой, для чего нужен в России адвокат? С моей точки зрения, на сегодняшний день в уголовном процессе адвокат ни для чего не нужен. Но с этой фигурой адвоката все бегают как с писаной торбой. Возможно, сейчас его пытаются примонтировать как какого-то надзирателя, как контролирующее око по отношению к следователю.

Динамика, с моей токи зрения, была такая. Сначала качнулись в сторону следственного процесса, когда вводили сделки с обвинением и особый порядок. Потом поняли, что у нас и так гипертрофированный следственный процесс, большое следствие и в конце этого следствия, как на конце оглобли, висит маленький суд. Дальше в сторону следственного процесса уже и наклонять-то некуда было. Там и судья-то особо не нужен, а адвокат вообще непонятно зачем. И, видимо, встал вопрос чисто онтологический: а зачем адвокат, а зачем суд? У нас следствие все решает. Была предпринята попытка смонтировать что-то среднее между состязательным и следственным процессом, при этом не увеличивая суд, не углубляя судебную процедуру, не перенося принятие решения дальше в суд, а оставляя его в предыдущих стадиях процесса. Но у нас же есть целая школа правовой теории, что адвокат – это чуть ли не союзник следственных органов, который тоже должен устанавливать истину по делу, поэтому адвоката тоже нужно как-то пристроить. Поэтому возникли нововведения про права адвоката на назначение экспертизы, обязанность следственных органов приобщать эти экспертизы.

Что касается расширения досудебной практики, разрешения рассматривать уголовные дела с тяжкими составами преступления в особом порядке, то я все это называю сделкой с обвинением, но, конечно, это неправильно.

Мне кажется, расширение досудебного порядка и одновременно расширение полномочий адвоката – истории одного происхождения. Я ведь иллюзий не питаю относительно этого. Я был на Аляске, я знаю, что в США 95% уголовных дел заканчиваются сделкой с обвинением. Так происходит, потому что по каждому делу обязательно должен быть суд присяжных. Даже драка в баре, то, что по-нашему законодательству является административным правонарушением, все равно требует суда присяжных. Но на практике по каждому мордобою присяжных не соберут. Соответственно, это выливается в то, что присяжные рассматривают 5 процентов от уголовных дел. Если переводить на наши реалии, то получается, ,что сумма уголовных и административных дел в 95% случаев заканчиваются сделкой с обвинением.

Что в американской состязательной системе делает адвокат? Он сразу получает уголовное дело, и работая со своим клиентом, заключает сделку с обвинением. Адвокат говорит подсудимому: «Ты предстанешь перед присяжными, дорогой человек, и тебя будет судить народ, тебя будут судить 12 джентльменов, которым твое лицо может и не понравиться…». И подсудимый оценивает – надо ему эту сделку заключать или не надо. В Америке сделка с обвинением обусловлена наличием суда присяжных, то есть сложностью и дороговизной процесса.

У нас в России процесс следственный, и поэтому практика заключения сделки с обвинением включает здесь совершенно другой механизм. Здесь человеку скажут: «Ты все равно не предстанешь перед присяжными, тебя все равно присяжные судить не будут, народ тебя судить не будет, тебя будет судить хладнокровный, как палач, равнодушный судья, поэтому лучше подпиши сделку с обвинением». А это совсем не то же самое, что говорит американский адвокат своему клиенту. Здесь я вижу корень, ядро проблемы.

Недавно большой теоретический ум нашего уголовного процесса, начальник Следственного Комитета, написал большую теоретическую статью об истине в уголовном правосудии. «В пользу истины…» А что такое в пользу истины? Это, по сути дела, в пользу следственного процесса. Они хотят следственный процесс, они хотят гиперконтроль. Что такое следственный процесс? Это, по сути дела, проекция вертикали власти на уголовное правосудие. Это сильный контроль обвинения, контроль государства над судом, это государственная собственность на факты, на истину. Но в то же время, я думаю, что они не настолько глупы, чтобы абсолютизировать, то есть в конце концов, они ведь лбом ударяются в вопрос бытия, в вопрос, а зачем суд, если мы и так все хорошо контролируем.

- И еще два небольших вопроса: это закон об уголовной ответственности за нарушение закона о митингах и поддержанный правительством законопроект, который предлагает относить к документам фотографии и киносъемку, аудио- и видеозаписи. Это видео-регистраторы и, может быть, в какой-то степени визуально задокументированные нарушения на митингах.

- Митинги, я думаю, здесь все очень просто. Уже административную ответственность ввели, давайте уголовную введем, потом давайте пулеметы… Это линейное, прямое запретительство. Они увидели на Украине: безоружные люди закидали БТР, посмотрели, как весело он горит на площади... Я думаю, никакой сложности нет, просто еще один доворот этого болта.

А вот что касается доказывания и аудио- и видеодокументов, то мы возвращаемся к теме следственного процесса в России. В школе милиции в 1992 году мы начали изучать уголовный процесс и оперативно-розыскную деятельность и уже тогда эта тема звучала как классический спор в уголовном процессе Советского Союза, - «легализация результатов оперативно-розыскной деятельности». Еще в 90-е годы стоял вопрос, как процессуально легализовать прослушивание телефонов, хотя законно это возможно провести. Одно дело, когда это прослушивают в ходе уголовного дела, другое дело – когда до уголовного дела, оперативные службы получили санкцию и слушают или видеозапись ведут.

У нас сознательно вести видеосъемку может, скорее всего, все-таки силовая структура. Сознательно заготавливать видеосъемку под будущий процесс. C какой степенью успешности граждане сумеют оказаться в том месте и в то время, где что-то будет происходить – это не очень понятно. А то, что у спецслужб будут записи, и много, как результат повседневной оперативно-розыскной деятельности – кто бы сомневался? Я думаю, что прямо увязывать это с митингами нет какой-то необходимости. Это скорее относится к легализации оперативно-розыскной деятельности.

Что касается гражданских дел по ДТП, то данные видео-регистраторов могут облегчить работу судов. Есть же дела, где государство вообще никакого интереса не имеет. Эти дела будут просто облегчены этими видеозаписями, их легче будет рассматривать судам, больше информации можно будет приобщить, если эти видеозаписи попадут в гражданский процесс.