Барометр №2

Интервью экспертов

Игорь Каляпин, председатель Межрегионального Комитета против пыток (Нижний Новгород)

- Первый вопрос касается новации, которая требует от следователя приобщать заключения экспертов к уголовным делам.

- У нас в уголовно-процессуальном законе декларируется равенство сторон, при этом на самом деле никакого равенства, конечно, нет, потому что сбор доказательств стороной обвинения, т. е. следователем, происходит без всяких проблем. Если следователю нужно провести какую-то экспертизу, он ее назначает и таким образом получаются доказательства. А вот сторона защиты, т. е. обвиняемый (подозреваемый) либо его защитник, почему-то должны спрашивать разрешение, заявлять ходатайство на проведение экспертизы. Кому? Следователю. О каком равенстве сторон можно говорить, если сбор доказательств невиновности происходит фактически с разрешения противоположной стороны? Безусловно, никакого равенства здесь нет. И следователи очень часто отказывают по совершенно надуманным основаниям, а чаще всего просто не считают целесообразным, и этого достаточно. Примеров такого фактического неравенства, точнее говоря, примеров нарушения конституционного принципа равенства сторон очень много. И в данном случае законодатель, на мой взгляд, очень правильно устранил это неравенство хотя бы в одном аспекте. Это можно только приветствовать.

 - Второй пункт: суды смогут возвращать в прокуратуру дело для переквалификации на более тяжкое.

- Существует все тот же конституционный принцип равенства сторон. Имеется в виду равенство обвинения и защиты перед судом. В данном случае предлагается сам суд наделить некими функциями обвинения. Я полагаю, что это недопустимо. Арбитр должен быть арбитром. О том, насколько правильно предъявлено обвинение, насколько правильно квалифицированы действия обвиняемого, в свое время должны побеспокоиться следственный орган, впоследствии об этом должен побеспокоиться прокурор, который утверждает обвинительное заключение. И прокурор же является в судебном процессе обвинителем. На мой взгляд, наделять функциями фактически еще одного обвинителя – судью – это все равно, что футбольного судью на поле одеть в форму игрока одной из команд. Ни о каком равенстве сторон перед судом здесь речи идти уже не может.

 - Третий вопрос в этом блоке – это расширить перечень преступлений, которые могут быть рассмотрены в особом порядке судебного разбирательства и включить в этот перечень преступления, по которым возможно наказание до 15 лет наказания.

- В принципе, теоретически, институт упрощенного производства по уголовному делу прогрессивный. Но как всякий правовой инструмент он хорош в определенной правовой среде. У нас именно в сфере уголовного судопроизводства дела обстоят настолько плохо, что этот теоретически прогрессивный инструмент превратился в кистень. В обстановке, когда у следователя есть масса средств, незаконных, но, тем не менее, практически, легальных для давления на подозреваемого (обвиняемого), когда у нас человек, даже знающий, что он не совершал преступления, имеет очень много оснований сомневаться в том, что ему удастся доказать свою невиновность (а у нас невиновность приходится доказывать), то этот упрощенный порядок становится инструментом произвола. Очень часто на сделку с обвинением идут обвиняемые, которые просто-напросто сомневаются в том, что они смогут доказать свою невиновность, и именно потому, что следователь их в этом убеждает.

Не созрели мы для этого института. Он хорош где-нибудь в правовом государстве. А в государстве полицейского произвола при отсутствии нормальной квалифицированной защиты, имеющей достаточно прав, этот инструмент плох, и практика показывает, что он приводит к произволу. Поэтому я против этого инструмента, даже в той форме, с теми рамками, в которых он существует сейчас. И тем более против того, чтобы этот инструмент применялся еще более широко.

 - Следующий вопрос касается добровольных дружин и охраны общественного порядка.

- Наше общество страдает от недостаточного профессионализма полицейских. Декларации, которые озвучивались руководством правоохранительных органов, прежде всего полиции, в последние десятилетия заключались в том, что «мы будем повышать профессионализм полицейских, мы их будем учить, мы им будем повышать зарплату, прилагать все усилия для того, чтобы они понимали границы дозволенного. Нужно научить полицейских работать так, чтобы при этом произвольно не ограничивать, не нарушать права граждан». Это все были декларации, которые продолжают озвучиваться руководством полиции и всех правоохранительных органов. И наряду с этим мы постоянно сталкиваемся с фактами превышения должностных полномочий полицейскими.

Реформа полиции началась с того, что милицию переименовали в полицию. Это переименование, насколько я понимаю, являлось символом того, что у нас вместо милиции, т. е. отрядов вооруженного народа (что означает сам термин), появился профессиональный правоохранительный орган – полиция. И вдруг принимается этот законопроект. Оказывается, полиции все равно недостаточно, они все равно со своей задачей не справляются, им необходимо, чтобы были какие-то граждане, которые получат правоохранительные полномочия в отношении других граждан. Некие казаки, некие дружинники, т. е. люди, которые полицейскими не являются, которые не обучены, с которых невозможно спросить, по крайней мере, так, как можно спросить с полицейских, но которые, тем не менее, получат некие полномочия ограничивать права обычных граждан. То есть останавливать, досматривать, задерживать, доставлять, пресекать какие-то действия, которые они в меру своего правосознания сочтут правонарушениями. Что потом можно с этого гражданина спросить? Ничего.

Я не против того, чтобы граждане принимали участие в защите закона, правопорядка, в борьбе с преступностью. У нас есть формы работы граждан, не являющихся полицейскими, в охране общественного порядка, в борьбе с преступностью и т. д. У нас, например, граждане могут оказывать полиции определенные услуги, в т. ч. на конфиденциальной основе, это предусмотрено законом об оперативно-розыскной деятельности. Гласно – негласно, платно – бесплатно, за денежные поощрения, за грамоты, за часы с кукушкой, т. е. в самых разных формах. Такая работа действительно необходима, без нее полиция не сможет работать. Вопросы возникают тогда, когда граждан наделяют полномочиями по отношению к другим гражданам, когда они могут пресекать, останавливать, принуждать к чему-то. Такими полномочиями их предполагается наделить. Граждане должны выполнять некие законные требования казака, дружинника и еще черт знает кого. И в этой части закон, безусловно, будет работать, а вот насколько эти казаки, дружинники и прочие будут сами отвечать по закону — вот это большой вопрос.

Я, безусловно, против и считаю, что любая деятельность, связанная с ограничением прав людей, должна осуществляться профессионалами, четко понимающими границы своих полномочий и ответственность, и, безусловно, глубоко профессиональными.

 - Следующий вопрос – это уголовная ответственность за нарушение закона о митингах, неоднократное, более двух раз в течение полугода, нарушение порядка организации и проведения уличных акций.

- По некоему советскому аналогу этого закона мне даже было предъявлено обвинение в далеком 90-м году. При Горбачеве такой закон существовал, но меньше года, исчез вместе с Горбачевым и со страной. Я считаю, что такой закон может принимать только слабая, более того, агонизирующая власть. Хочу подчеркнуть: наверное, когда этот закон будет публиковаться, его будут комментировать, иллюстрировать для народонаселения всякими примерами типа майдана, какими-нибудь фильмами «made in Мамонтов» про анатомию протеста, про радикалов, про всякие безобразия, которые произошли в ходе несогласованных митингов.

Я хочу сказать одну очень важную вещь: у нас за хулиганство, за призывы к экстремистским действиям, за сами экстремистские действия, за оправдание экстремистских действий предусмотрена уголовная ответственность статьями 213, 280, 282. Есть уголовная ответственность за злостное неподчинение законным требованиям сотрудников полиции, за сопротивление и т. д. То есть всех этих радикалов, хулиганов, которые совершают какие-то насильственные действия либо уничтожают чью-то собственность, – их и так есть по какой статье привлечь к уголовной ответственности.

Поэтому сразу нужно понять, кто будет являться объектом применения этой уголовной репрессии. Это будет законопослушный гражданин, которому какая-то местная администрация по каким-то непонятным причинам в нарушение статьи 31-й Конституции Российской Федерации отказывает в согласовании времени и места проведения какого-то массового мероприятия (пикета, митинга, уличного шествия). Этот человек не экстремист, не хулиган, не террорист и не покушается на основы государственного строя, потому что в любом из этих случаев его привлекли бы за вышеперечисленное. Он просто без разрешения местного административного органа вышел для того, чтобы реализовать свое конституционное право, мирно, без оружия и без предметов, его заменяющих (без палок, сабель, булыжников и т. д.).

У нас на самом деле очень часто местные административные органы абсолютно незаконно, необоснованно препятствуют гражданам в реализации их конституционного права на то, чтобы собраться мирно и без оружия в форме пикета, митинга, демонстрации, уличного шествия и т. д. Решения даже наших судов, которые признавали отказы в проведении митингов незаконными (например, у нас в Нижнем Новгороде), мне известны.

Но мне неизвестно ни одного случая, когда бы чиновники, которые эти решения приняли, были наказаны по результатам решения этих судов. Граждане на митинг вышли, их задержали и привлекли к административной ответственности, они отсидели сутки. Впоследствии решение о запрещении митинга суд признал незаконным, но граждане десять суток отсидели, а компенсацию не получили! Чиновник, который незаконно отказал в праве провести этот митинг, никакой ответственности не понес. Вот такова на сегодня наша административная практика. А людей предлагается только по принципу неоднократности этого правонарушения привлекать к уголовной ответственности. Да, эти люди совершают административное правонарушение, им местная администрация этот митинг не согласовала. Не то что не разрешила, а не согласовала время и место. За то, что люди проигнорировали это отсутствие согласования, их предлагают привлекать к уголовной ответственности. Уголовная репрессия в данном случае, на мой взгляд, явно не соразмерна общественной опасности.

И то, что эту уголовную ответственность предлагается ввести (там аж до пяти лет), говорит о том, что правящий режим и в том числе законодатель, который эту норму вводит, видит опасность в самом конституционном принципе. Такой режим, безусловно, является нестабильным. Такой закон говорит о том, что власть боится собственного народа. Такая норма является попыткой заткнуть какую-то щель в котле, из которой начал прорываться пар. Последствия понятны: котел рванет.

- И еще один небольшой пункт: правительство поддержало в апреле законопроект, в котором предлагается признавать фото- и видеозаписи доказательствами по административным делам. Указывают на то, что в большой степени это будет касаться видеорегистраторов и, возможно, нарушений на митингах, когда оппозиционеры показывают, что нарушений не было, а суд не принимает во внимание эти материалы. Речь идет именно об административных делах.

- Я за то, чтобы при следственных действиях вместо понятых или наряду с понятыми использовалась видеозапись, чтобы доказательства в виде фотографий, видеозаписей, безусловно, считались доказательствами и приобщались к материалам дела. Это касается и административных процессов, и уголовных. Я только считаю, что должна быть возможность и у органов, осуществляющих уголовное или административное преследование, и у граждан проводить верификацию этих записей. Причем этот механизм должен быть доступен не только суду, прокуратуре, полиции (органу, который выступает инициатором по административному делу), но и гражданам.

- То есть независимая экспертиза этих материалов?

- Может быть, это не экспертиза, может быть, это как-то по-другому будет называться, но тем не менее граждане должны иметь возможность осуществить такую проверку, насколько эта запись является подлинной, когда она на самом деле произведена. Тут должна быть некая процедура. Ведь мы все сейчас пользуемся цифровой записью, там достаточно сложно обнаружить монтаж, склейку, но это можно точно определить, если использовать определенные методики, технологии, оборудование. И эти способы проверки должны быть доступны. Либо должны существовать процедуры, которые всем известны. Например: если я на видеорегистратор что-то записал и хочу это использовать в качестве доказательства, то я должен эту флэшку в течение часа сдать на ответственное хранение в суд, в орган полиции в запечатанном конверте, в банковскую ячейку положить. Там поставили дату и время, составили об этом передаточный акт или протокол, и потом я могу в суде предъявить эту запись, и суду легко будет установить, что с момента, когда эта запись произведена, до момента, когда этот носитель был передан на ответственное хранение, прошло сорок минут. Это будет исключать возможность того, что она была каким-то образом синтезирована. И об этой процедуре все должны знать и понимать, что в данном случае нужно поступать определенным образом, чтобы это превратилось в нормальное полноценное доказательство.

Я, безусловно, за то, чтобы использовались доказательства, не связанные с субъективным восприятием, чтобы источниками доказательства не становились протоколы допросов свидетелей и прочее, потому что свидетель, который допрошен через месяц или два, а то и через год, привносит своими свидетельствами слишком много рисков для достоверности.