Барометр №2

Интервью экспертов

Александр Назаров, адвокат, Сибирский федеральный университет, юридический институт, Красноярский комитет по защите прав человека, Красноярск

- Первый вопрос касается трех законодательных новаций. Первая новация о том, чтобы принудить следователей приобщать заключения экспертов со стороны защиты к уголовным делам. Вторая – позволят судам возвращать уголовные дела в прокуратуру для переквалификации преступления на более тяжкую статью. И третья  – это особый порядок судебного разбирательства, который распространяют на дела со сроком наказания до 15 лет. Как вы прокомментируете  эти новации?

- Если касаться первого вопроса, юридически это подразумевает, что ходатайства адвоката должны быть обязательны для удовлетворения со стороны следователя. Эта ходатайства, которые заявляет адвокат и которые связаны с собиранием доказательств, с проверкой доказательств и т.д.. Я к этому отношусь положительно. На самом деле, если уж мы говорим о состязательном процессе, то полномочия стороны обвинения и стороны защиты должны быть равны. Следователь представляет сторону обвинения, а адвокат представляет сторону защиты, следователь должен собирать свои доказательства, а адвокат тоже должен представлять свои доказательства, и эти доказательства должны быть в материалах уголовного дела.

Но это вопрос дискуссионный и он имеет историю. Ранее вообще предлагалось, чтобы адвокат готовил для суда свое дело, и в суд приходило два дела: одно дело от следователя, другое дело от адвоката. И там, где нужна помощь, чтобы принудительно получить какие-то доказательства, адвокату в этом помогали бы соответствующие структуры. Следователь готовил бы обвинительное заключение, адвокат - защитительное заключение. Но в конечном итоге все-таки сейчас должностные лица – следователи, они обязаны представлять и те доказательства, которые говорят в пользу обвиняемого, и те, которые не в его пользу, все положительные и отрицательные характеристики они должны приобщать к делу. Т. е. следователь должен проводить объективное расследование. И если все-таки властные полномочия предоставлены следователю, то он должен исследовать все обстоятельства, приобщать все, что связано с доказыванием. Поэтому я положительно расцениваю новацию законодателя. Хотя это будет объемно и будет требовать проверки, но это было бы объективно. Первый шаг к этому сделан.

В суде, если адвокат приходит со своими свидетелями, то всех этих свидетелей суд допрашивает. Я отношусь к этому положительно, считаю, что адвокаты-профессионалы не должны злоупотреблять своим правом, должны действительно предлагать следователю в своих ходатайствах приобщать именно те доказательства, которые они считают важными для исследования обстоятельств дела, будь то экспертизы, допросы свидетелей, проведение каких-то очных ставок и т. д. Все это и так делают следователи, но для того, чтобы суд потом уже оценил, что в пользу, что не в пользу обвиняемого. Да, это, конечно, потребует усилий со стороны следователей, но если мы говорим о всестороннем полном исследовании всех обстоятельств дела, то надо считаться с позицией адвоката. Пока адвокат находится в несколько бесправном положении, в непривилегированном положении, все решает следователь, и чаще всего он выносит постановление о полном или частичном отказе в удовлетворении ходатайств. Адвокаты вынуждены в суде заявлять эти ходатайства, вынуждены писать жалобы в суд на действия следователя, вообще это, конечно, ненормально.

Второй вопрос — о переквалификации дела — касается дополнительного расследования. Когда разрабатывали новый УПК, то хотели отказаться от дополнительного расследования, считали, что дело должно поступить в суд, и суд должен рассмотреть его в том объеме, в котором было предъявлено обвинение, и если вдруг есть недостатки процессуального характера, только тогда возвращать дело прокурору для устранения препятствий к рассмотрению дела в суде. Таким образом пытались бороться с практикой, когда суды бесконечно возвращали дела для дополнительного расследования.

На самом деле, возникло очень много вопросов. Во-первых, в суд действительно поступают дела с неправильной квалификацией: не та статья, судья-профессионал явно видит, что здесь разбойное нападение, а не кража, а следователь предъявил обвинение по краже. Прокурор с этим согласился. Судья не может сам переквалифицировать дело в сторону ухудшения положения обвиняемого, т. е. предъявить более тяжкую квалификацию. Судья не может сам дополнительно исследовать какие-то доказательства, которые были бы с этим связаны. И это создавало разные сложности. Конституционный суд не раз по этому поводу высказывался, и вот летом прошлого года Конституционный суд вынес решение, достаточно революционное, в котором указал, что все-таки суд отвечает за исход дела, суд принимает решение, какой состав преступления имеет место быть, какие обстоятельства исследованы, какие не исследованы. Поэтому я, например, сторонник того, чтобы у суда были полномочия, связанные с исследованием всех обстоятельств дела, в том числе с привлечением новых доказательств. Это не связано с обвинительной миссией, это связано, скорее всего, с установлением полностью всех обстоятельств дела. И чтобы суд в конечном итоге давал свою квалификацию, даже если эта квалификация более тяжкая. Конституционный суд сказал, что законодательно надо этот вопрос рассмотреть. А пока этот вопрос законодательно не рассмотрен, то нужно направлять дело прокурору, в том числе и для того, чтобы менять квалификацию на более тяжкую. В этом ничего, я считаю, страшного нет, это связано со всесторонностью, объективностью исследования всех обстоятельств дела и с установлением истины, про которую тоже очень много идет споров.

Хотя очень много противников, которые говорят, что надо все-таки в состязательном процессе принимать то решение, по поводу которого и предъявлено обвинение. Если доказательств нет, дело расследовано плохо, то оправдывать, прекращать, чтобы следствие работало как положено. Это, конечно, хорошее намерение, я тоже за то, чтобы следствие работало очень качественно, чтобы прокурорский надзор во время расследования дела был очень плотным, сильным, чтобы и ведомственный контроль был. Но пока этого нет, пока кадры, которые есть, оставляют желать лучшего. И для того, чтобы была законность, защищались права потерпевших, была объективность во всем, наверно, правильно направлять дело прокурору для того, чтобы он организовал надлежащее расследование, была правильная квалификация и все обстоятельства были установлены. И даже радикально: чтобы суд сам решал, какая статья должна быть здесь, что надо сделать в суде (у нас есть понятие «судебное следствие»). Если это делает не сам суд, то пусть дает поручение прокурору.

И наконец, по вопросу особого порядка и распространению его в том числе и на преступления с наказанием до 15 лет лишения свободы. Честно скажу, я противник. На самом деле, может быть, по каким-то делам упрощенное производство действительно полезно, чтобы не вызывать свидетелей, чтобы не тянуть дело, чтобы суд не загружать. Но все-таки это очень серьезно – особый порядок по особо тяжким преступлениям, там, где санкции статьи до 15 лет лишения свободы. У нас и так особый порядок по 60-70% дел, у нас и так судебного следствия на сегодня нет, а если еще и на эту категорию дел распространить особый порядок, то получится, что суд – это некий регистратор. Дело пришло, суд изучил это дело, вышел в процесс, спросил, все ли согласны на особый порядок. Прокурор согласен, потерпевшего даже не всегда спрашивают, обвиняемый, естественно, согласен, адвокат у него согласен – ну и все, произнесли речи, никакого следствия, удалились, все за один день рассмотрели.

И самое интересное, что обжаловать этот приговор нельзя по фактическим обстоятельствам. Можно  обжаловать только по процессуальным нарушениям, по мере наказания, а по фактическим обстоятельствам нельзя, например, не получится жаловаться на то, что в деле что-то не выяснено, нет каких-то доказательств, какие-то доказательства недопустимы, и т. д.

Если говорить о бонусах, то особый порядок предполагает некое снисхождение к обвиняемому. Есть экспертные оценки, говорящие о том, что если бы был общий порядок, то все равно максимума бы не было, такая же мера наказания и была бы. Поэтому у меня это вызывает тревогу, тем более, что я занимаюсь проблемами следственных и судебных ошибок. Как бы не было здесь допущено ошибок, самооговоров, применения недозволенных, незаконных методов. Заполучили ходатайство в особом порядке – и успокоились на этом, не стали устанавливать истину, не стали разбираться в том, что было на самом деле, действительно ли в этом виновны, действительно ли столько было эпизодов и т. д.

Хотя, конечно, стремление законодателей понятно: при особом порядке можно получить признание со стороны обвиняемого, его согласие с предъявленным обвинением. При особом порядке у нас не будет оправдательного приговора, при особом порядке суд не будет загружен, не будут срываться процессы, не надо свидетелей вызывать, не надо экспертизами заниматься, экспертов допрашивать, не надо какие-то ещё материалы дела исследовать – всё быстро, просто, понятно. Это тревожно.

- Понятно, спасибо. Прокомментируйте, пожалуйста, еще одну новацию. Принят закон об участии граждан в охране общественного порядка. Что вы думаете о народных дружинах – хорошо это, плохо, почему гражданское участие предлагается именно в таких формах? Какие могут быть последствия? Какие есть опасения? В конфликте на Украине вовсю применяются казачьи отряды. Что вы об этом думаете?

- Если честно, я воспитан советской партийно-комсомольской системой, когда были и комсомольские оперативные отряды, и добровольные народные дружины, и это все обществом воспринималось нормально. Действительно, была помощь, на массовых мероприятиях люди в повязках дисциплинирующе действовали на окружающих. Вдобавок ко всему, несколько лет назад мне довелось быть на симпозиуме «Полиция и общество» в Израиле. Так вот, в Израиле примерно 80% населения добровольно участвуют в охране общественного порядка, от мала до велика – молодежь, пенсионеры и старики. Причем формы участия очень разнообразны. Когда выходит обычный гражданин (он называется волонтер) на охрану общественного порядка, ему дают специальную униформу и оружие (оружие в Израиле очень даже распространено, там страна постоянно в состоянии войны, солдаты с оружием в увольнении, полиция постоянно с оружием). У волонтеров есть полицейская машина и они имеют право задерживать, составлять протоколы, доставлять в отделение полиции. Там общество проникнуто идеей охраны общественного порядка, оказания помощи и содействия своей полиции. У нас явно такого нет. Поэтому в Израиле чувствуешь себя в полнейшей безопасности.

Я думаю, у нас в стране предпринят шаг в правильном направлении. Действительно, новое – это хорошо забытое старое, хороший опыт за рубежом надо перенимать. Есть у нас категории граждан, которые хотели бы помогать полиции. Когда идет команда дружинников по улице вместе с полицейскими, что в этом плохого? Это, наоборот, дисциплинирует, и очень мощно.

Есть риски, конечно. Прежде всего, даже не то, что на Украине. Для меня вообще Украина – это показатель какого-то безобразия, которое спланировано, срежиссировано, и это для нас не должно быть ни образцом, ни показателем. Дело в том, что здесь риски другие и связанные с тем, то есть вероятность ранений, увечий, гибели. Должно быть соответствующее страхование , действительно это должно быть добровольно, какие-то льготы должны быть дружинникам, которые рискуют своей жизнью – это раз. Важно также продумать меры безопасности, как в том же Израиле и придумать специальные меры обучения приемам самообороны, приемам психологического взаимодействия с правонарушителями. И они должны работать в тесном контакте с профессионалами, т. е. с полицейскими, которые вовремя их прикроют и проинструктируют и т. д.

А то, что может быть, например, казачий произвол, то это зависит от того, насколько грамотно все организовано. Дружинники не должны применять нагайку, дубинку, безрассудно стрелять на поражение. В этом плане их надо ставить в рамки, в такие же, как поставлены полицейские. А, в целом, идея хорошая и направление правильное.

- То есть вы хотите сказать, то, что так успешно реализуется в Израиле, можно реализовать в разумных формах и здесь. Но вопрос: в тех ли формах оно реализуется? Что касается дружинников, я их видел единственный раз, это было на демократических митингах, когда они стояли в охранении через каждые 15 метров. Это было самое спокойное место в Москве, и они там были не нужны. Зато когда возникают реальные события с националистами и т. д. (Бибирево какое-нибудь), там никогда никаких дружинников не оказывается. Та критика, которая раздается, она как раз относительно практики.

- Это не закон плохой, а практика применения. Полицейские перестраховываются, они их с собой на задержание не хотят брать, боятся, что что-нибудь случится. Это же не отпишешься, можешь под суд пойти, зачем ты взял гражданского человека и все прочее. Практика у нас не наработана и иногда она не в ту сторону идет. Мы не используем положительные опыт Советского Союза, там же дружинники вместе с участковым обходили учетный контингент, тех, кто стоит на административном учете, ездили к семейным дебоширам, были на массовых мероприятиях, на тех же дискотеках. Как вспомнишь: в клубе танцы, участковый, а рядом с ним дружинники. Это действительно неспокойное место было, мало ли что может произойти с молодежью, которая выпила, вдруг начнется какая-то массовая драка? Оно и было, я знаю примеры из советского времени, когда были драки стенка на стенку, улица на улицу, двор на двор. «ОМОНов» и спецназов тогда не было, выезжали обычные полицейские, дежурная группа, выезжали участковые, опера, выезжали дружинники. У каждого милиционера были свои активисты, свои общественные помощники, внештатные сотрудники, он звонил им домой, ночь, не ночь – они ехали.

Надо изучать опыт, смотреть на практику применения и этой формы гражданского участия в охране порядка.